luden1 (luden1) wrote,
luden1
luden1

Categories:

Раздавленные кремлёвской стеной(президентский полк)(57)

Предыдущая часть... ГЛАВА 4. Штиль.
По прошествии примерно трёх месяцев службы в Завидово, описываемые мной в прошлой главе страсти несколько улеглись. Бруски постепенно забыли о своих обидах на пузырей и слонов. Между стариками и брусками установилось состояние шаткого равновесия, никто старался не нарушать статус кво. Старьё привыкло к молодым, обращалось теперь с ними без стеснения и ложного дружелюбия. Всплесков агрессии стало мало, но ежедневные издевательства превратились в привычное дело, никого не удивляли и ни для кого не были в новинку. Уверенные старые теперь постоянно в открытую подзывали к себе кого-то из слонов и требовали родить для себя что либо.
Мне приходилось постоянно подшивать старьё. Иногда это было благом, например однажды, когда слоны долго и мучительно качались всем коллективом, Заливкин подозвал меня и заставил подшивать свой китель. Думаю, каждому понятно, что подшивать китель намного проще, чем приседать полчаса с блином от штанги. Подшивать надо было с жилкой(проволокой, воткнутой в верхний край подшивы, которому полагалось торчать над воротником), вышивая по углам паутину и учитывая ещё кое-какие мелочи. Большинству слонов такие вышивательные премудрости представлялись слишком сложными. Что и говорить, моя работа пару-тройку раз тоже не устраивала старьё. Обычно, когда Пестуну или Заливкину не нравилось качество подшивания, они жестоко наказывали пузырей, а пузыри наказывали слонов. Поэтому, подшивая кого-то, приходилось всегда стараться.
Иногда подшивание было настоящим мучением, например когда подшивать кого-то приходилось ночью. Обычно это происходило тогда, когда старьё веселилось часов до двух, причём частенько подшить надо было несколько кителей сразу. Очень часто так же подшивая китель, одновременно надо было сидеть на корове(напомню сидеть «на корове», значит – стоять на шухере, в кремле это называлось «стоять на чике») , причём последнее могло продолжаться всю ночь, до самого подъёма. Само собой, после любого ночного бдения, приходилось наравне со всеми наводить порядок утром, заступать в караулы и т.д.
Обязанностей у меня было много и помимо подшивания. Часто приходилось стирать старью форму. Сие таинство происходило в умывальнике, при помощи банного мыла и обувной щётки. Обстирывание старья, не считалась у нас чем-то унизительным, в том числе и стирка носков, но до последних дело как правило не доходило, потому что каждый уверенный требовал себе каждый день новые носки. Ношение стиранных считалось дурным тоном и лично для меня это было большим облегчением, потому как стирка формы представлялась мне делом хоть и унизительным, но терпимым, равно как и подшивание. А вот стирать кому-то носки… В армии итак постоянно приходилось перешагивать через себя, без чужих грязных носков. Хорошо, что уверенные старые не пользовались подгузниками, а то ведь их тоже надо часто менять, насколько мне известно.
Всё чаще кто-то из старых, или уверенных брусков приставал ко мне лично, заставляя родить что либо. При наличии полного отсутствия денег в моих карманах, такая просьба становилась весьма обременительной. Как правило, приходилось просить помощи у уверенных собратьев, или же просто получать по балде. Особенно любили напрягать меня, или Носикова, Якубов с Борщенёвым. Целью такого приставания было унижение, желание показать нам с Носиковым, какие мы жалкие убоганы. Получать по голове и качаться было неприятно, но лично я отнюдь не собирался падать духом, самооценка моя не страдала. Дело было простое и понятное: вся рота исповедует гнилую мораль и ложную систему ценностей. Как-то так получилось, что все не правы, а я один прав. Такое заявление может прозвучать слишком самоуверенно, но против фактов не пойдёшь.
Какими бы напряжёнными не были мои отношения с ротой, со временем у меня наметился некоторый круг общения. Из уверенных, хоть и слонов, моим почти что другом можно было назвать Фурсова. Как я уже писал, по выходу из учебного класса мы с этим парнем общались мало, но всё же общались, например в карауле «Хижина». Очень многие из тех, с кем Андрей вместе рожал, относились ко мне плохо, но на него это никак не влияло. Нам с Фурсовым было о чём поговорить, а это чего-нибудь да стоило.
Вторым моим постоянным приятелем и собеседником, был средней уверенности пузырь, Фильченко Максим. Я однажды упоминал его, в эпизоде, где описал конфликт с Якубовым. В тот раз Максим проявил сочувствие ко мне, как ни странно, и с тех пор мы постоянно общались. Этот парень был среднего роста, слегка коренастого телосложения. Из-за такого телосложения, заниматься строевой подготовкой ему было сложновато, он постоянно терпел насмешки. Максим рожал, но рожал мало, потому что родители не могли присылать ему много денег. Как и я, он всё время подшивал старьё и занимался прочей «грязной» работой. Братья по призыву любили этого парня, но по-настоящему уверенным не считали, старые его недолюбливали, потому что он приносил им мало вкусняшек. Родом Фильченко был из Питера, обладал неслабым интеллектом, хорошим чувством юмора, был начитан, на гражданке занимался музыкой, играл на дискотеках.
Нигде, кроме как в армии, мы с Максимом не сдружились бы: у нас с ним были совершенно разные приоритеты, разные жизненные ценности. Он был из числа тех, кого я всегда называл «тусовщиками» и на гражданке вращался в совершенно чуждой для меня среде. Объединяли нас не общие интересы, а нестандартность мышления. У него была своя нестандартность, у меня своя, а у всей остальной роты стандартность просто зашкаливала.
Фильченко постоянно рассказывал мне о своих музыкальных пристрастиях, о дискотеках и прочем таком. Видно было, что музыка много для него значила. Для меня практически всё в его суждениях было чуждо, но я всегда слушал с интересом эти рассказы, хотя бы потому, что они были совершенно антагонистичны, противны всему армейскому, позволяли мне погрузиться на некоторое время, пусть даже в почти враждебный, но всё-таки «другой» мир, в корне отличный от армейского. Хоть какое-то разнообразие.
В общении с Максимом я чаще всего слушал и молчал, но иногда мы с ним оживлённо дискутировали, например когда речь заходила о книгах, или кино. Фильченко, как и я был большим любителем Братьев Стругацких, но понимал их по-своему. Я был уверен тогда, как и сейчас, в том, что книги Стругацких не содержат в себе десяти разных смыслов, а содержат один единственный. Он был со мной не согласен и принадлежал к числу тех фанатов Стругацких, которые находят в творчестве Братьев какие-то совершенно мистические глубины. Бывало, что в караулах мы часами разговаривали о книгах.
Третьим моим приятелем и собеседником был убогий старый из тринадцатой роты, по имени Коровин Миша. Миша был высок ростом, крепок телом и на первый взгляд его невозможно было отнести к разряду убогих, настолько уверенным в себе и умным он выглядел. Коровин был поваром, месяцами обитал в карауле «Хижина»(я жутко ему завидовал), где готовил еду, а так же жил в своё удовольствие, ловил рыбу, собирал грибы и вообще, расслаблялся по полной программе. Собственно, только в «Хижине» мы с этим парнем и общались. Не внешне, но внутренне он был похож на Фильченко. Так же обладал развитым интеллектом, так же был начитан, любил Стругацких и что совсем подозрительно, так же увлекался музыкой. Правда, если Фильченко играл на дискотеках и для себя, то Коровин, если верить его рассказам(а я им верил тогда и верю сейчас), выступал даже в знаменитой группе «Дискотека Авария».
С Коровиным мы часто гуляли по лесу в «Хижине» и разговаривали о разном, в первую очередь о музыке и книгах. Как и в случае с Фильченко, та среда, в которой на гражданке вращался Миша, была мне чужда, но он мог рассказать много интересных вещей о своей карьере в группе «Дискотека Авария». Если резюмировать все рассказы повара, чаще всего он говорил о том, как ему было круто, весело, здорово и прекрасно играть в знаменитой группе. С особым восторгом Коровин живописал разнообразные отношения с противоположным полом. Рассказывал Миша не только о прелестях жизни, но и о том, что постоянно тренироваться в музыкальном искусстве, равно как и выступать на гастролях, было очень сложно.
О книгах мы с Коровиным никогда не спорили, во многом имели схожие взгляды, либо просто обменивались мнениями.
Иногда Мишу привозили с «Хижины» в роту. Было это нечасто и в эти редкие моменты, когда мне удавалось его увидеть, я постоянно обращал внимание на то, как плохо к нему относятся его собратья по призыву. Даже и не знаю, может повар был действительно не так приятен, каким мне казался, может наоборот, старьё было, как впрочем почти всегда, крайне не справедливо по отношению к нему. В любом случае, Мишу постоянно преследовали.
В батальоне я сперва не решался подойти к Коровину, поздороваться с ним. Когда же решился, то на его лице не увидел даже мимолётной тени радости от встречи со мной. Он буркнул что-то угрюмо-приветственное и пошёл по своим делам. Кто знает, может за минуту до этой нашей встречи ему крепко от кого-то досталось, а может наше с ним общение не так уж много для него и значило, как мне казалось? В любом случае, когда через некоторое время после описываемого происшествия мы встретились с ним в «Хижине», то снова были беседы, совместные прогулки по лесу.
В дальнейшем судьба Коровина сложилась не то, чтобы прямо плохо, но не слишком весело. В одном из караулов он напился водки и попался на глаза проверяющему. После этого Мишу перевели на должность стрелка, вернули в роту и никогда больше не ставили поваром на «Хижину». Как я уже писал, собратья по призыву не любили Коровина, постоянно доставали, поэтому последние месяцы службы были для него очень тяжёлыми...(продолжение следует)
Tags: пп
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment